Введение.

Истина – главный вопрос философии, науки и самой жизни.

Начнем с жизненного определения: что такое истина для нас? Мы знаем много истин, фактов, которые мы знаем большей частью от других. Есть также факты опытные и так называемые практические максимы, хотя это не и факты и даже не закономерности, а являются для нас скорее некоторыми эвристиками (о том, что лучше быть вежливым, мыть руки перед едой и т.д.), они кажутся нам настолько истинными логичными и проверенными поколениями, что очень многие из нас их используют.

Поэтому можно сказать, что истины вроде бы есть и их много, мы ими успешно пользуемся, но с другой стороны само это понятие “истина” звучит несколько высокопарно и даже неудобно. Ведь ясно, что по большинству вопросов у разных людей часто разные взгляды. Мы живем в плюралистическом обществе, и с точки зрения либерализма, таким какой он возник в начале нового времени истин может быть много. Это не значит, что истины вообще нет, как говорили радикальные скептики; истин, действительно много, они являются предметом веры, частным делом и людям нужно договориться о взаимном уважении к истинам друг друга. Еще на заре нового времени Мишель Монтень знаменитый французский философ и скептик, указывал на то, что путешественники на дальних островах встречаются с людоедами, которые считают, что это вполне нормально, что это вполне морально оправдано и даже полезно и это и есть их истины. В то время в Европе тоже были свои привычки: публичные казни, пытки, рабство и насильное обращение в веру. Монтень говорил: “У них свои, у нас свои причуды”. Это скептическая, ультралиберальная позиция.

Но ведь какая-то уверенность, какой-то контакт с иным, который происходит у нас, когда мы имеем дело с истиной нам необходим, чтобы быть уверенным в более мелких повседневных истинах. Без опыта истины, без серьезного представления о том, что такое истина мы рискуем вообще потерять почву под ногами, поплыть, жить в ощущении нереальности и даже я бы сказал бесцельности.

Современный либерализм как политическая доктрина вырос из древней традиции которая называется скептицизм, или как часто говорят, скепсис. В быту это слово означает просто критическое мышление и желание все проверить, но исторически скептицизм это философская школа, которая возникла в древней Греции в 2-3 в д.н.э.

Как минимум в этом античном скепсисе было 2 направления:

Пирронисты, которые считали, что мы вообще не можем отличить правду от лжи. Наш опыт ограничен и связан с нашей перспективой и интерпретацией, поэтому не может быть ключом к истине. Наши интуиции о каких-то бестелесных идеях, как у Платона, непонятно на чем основаны, поэтому лучшее что мы можем сделать с точки зрения скептиков это описывать события и феномены, которые мы встречаем в опыте “подвешивая” как они выражались, суждения о их истинности. Использовали для этого греческое словечко “эпохэ”, которое буквально значит воздержание. Другими словами мы воздерживаемся от суждения о том истина перед нами или нет.

Скептицизм также проник и платонизм, и хотя они и считали, что есть вечные истины и формы, которые мы интуитивно воспринимаем, последователи Платона пришли к выводу, что эти вечные истины настолько далеки от нас, настолько вечные и непостижимые, что в своем опыте или повседневном разговоре нам слишком трудно эту истину ухватить, а все что происходит в нашем повседневном мире не есть истина, а очень сомнительно и вообще сфера мнений. Истина теоретически есть для них, в этом их отличие от исходного скептицизма Пиррона, но эта вечная истина есть там, где мы ее не видим, она непознаваема и непостижима. Это платонистский скепсис.

Вернемся к разговору об истине в нашей практике. Конечно от этого вопроса об истине можно отмахнуться из наивно-реалистических оснований, которые весьма распространены в нашем обществе. Истина – это только то, что прямо тут перед нами и если мы плохо понимаем или не можем достоверно описать что есть истина, то это только наша проблема, а не проблема реальности, реальность сама по себе истина, просто мы ее постепенно описываем. Такова позиция науки массового типа: истина мира нам постепенно раскрывается, но тут есть несколько проблем:

Во-первых откуда мы знаем, что истина вне нас? Она может быть вне наших представлений, но эта реально вполне может быть внутри нас. В той идеи что истина может быть вне нас как минимум предполагается наличие пространства, а откуда мы знаем что пространство вообще реально?

Второе возражение: если даже истина вне нас и есть, то о ней с уверенностью ничего нельзя сказать, т.к. почти все наше знание, основано на формах, которым мы сами придаем действительность. Например мы ищем новые формы, частица, но нет ли в этом антропоморфизма, т.е. проекции на мир нашей собственной субъективности. Не выстроили ли мы эту реальность сами по своему образу и подобию? Может быть настоящая реальность настолько иная, что наши попытки ее изложить просто жалки?

Кроме того современная классическая наука не дает постепенного приближения к истинной картине мира, мы это знаем из истории физики и о том как там кардинально меняется сама парадигма реальности, сама картина мира где-то каждые сто лет. Еще в середине 20 века наше представление о мире было принципиально другими, нежели сейчас. Конечно можно говорить, что старая Ньютоновская физика включается в новую Эйнштейновскую, но это все-таки не будет очень сомнительно. И поэтому идея постепенного прогресса в освоении действительности просто неверна или мягко говоря не точная. Если даже допустить, что сейчас мы лучше знаем как все устроено, чем, скажем в 18-ом веке, что действительно так, тем не менее картина мира, которую нам предлагает естественная наука это ведь в основном очень сложные уравнения и в отличии от 18 века, где все понятно любому более-менее образованному человеку, сегодняшняя наука настолько сложна, что для ее понимания нужна очень сложная математика и очень высокий уровень углубления в каждую отдельную грань природы истины. Если допустить, что это и есть истинные знания, то проблема в том, что эти истины часто слишком оторваны от нашего жизненного повседневного опыта, а жизненный мир в котором мы все ежедневно существуем тем самым низводится до некоторой иллюзии. Т.е. в результате научных открытий мы приходим к тому же о чем вел речь платонический скептицизм, наша с вами реальность уничтожается этим типом знания. Наивный реализм или научный реализм, что тоже самое, на практике есть тот же скептицизм, т.е. безусловно истина и реальность есть и это важнейший вопрос, но в чем она заключаются и где она есть мы не совсем имеем представление.

Все наверное слышали о наступлении эпохи пост-правды. Опасения исходят от представителей либерализма, которые вроде как скептики, но в нынешней ситуации даже они бьют тревогу. По их мнению скептицизм превысил все возможные параметры, что в свою очередь и вскрывает ограниченность любой скептической позиции. Все мы скептики до определенного времени. Идеологии и идеи у всех могут быть разные, но факты-то трогать нельзя и отсюда и этот общественный шок, оттого что сейчас наступает некий тотальный релятивизм в оценке истины и уже такие вполне понятные факты как загрязнение климата, глобальное потепление являются для кого-то свершившимися фактами, а для кого-то нет и становятся предметом дебатов.

Что же тогда остается, если даже эмпирические факты становятся столь проблематичны? Даже физика здесь не особо помогает. Здесь скорее актуальным становиться вопрос о процедуре установления истины. Но эксперимент не всегда проведешь, свидетели часто утверждают противоположное, потому что у них разные взгляды на истину, кроме того есть вопрос об интерпретации, ведь можно что-то видеть, к примеру, каких-то солдат, которые куда-то бегут, но кто они были, каков был статус этих солдат, все это можно обсуждать. Если истины всеобщего характера такие как вера в демократию или наличие авторитаризма являются компромиссом во мнениях, то почему факты не могут подвисать в отсутствие договоренности? Так и происходит.

Исторически истина была религиозна, позже, возник некий кризис, который стал решаться политически и даже если у нас нет разделяемой религии, то по крайней мере у нас есть разделяемое государство, в котором есть публичная сфера, есть язык, есть культура и процедуры судебного типа по установлению истины, поэтому на какой-то момент положились на то, что истины будут устанавливаться государствами (Гоббс 17в.)

Сегодня же мы перед новым кризисом пост-правды, когда средства информации подчинены цензуре или идеологии и все больше превращаются в очень пристрастные идеологические машины по пропагандировании лишь одной стороны истины. Политические руководители также нередко отходят от норм просвещения и отказываясь от процедур объективности, говорят вещи очень пристрастные, тоже не могут играть роль гарантов истины. Остаются авторитеты общества, которые все больше из профессоров и ученых замещаются поп-звездами.

Все эта ситуация говорит нам:

– Что истина очень важна для функционирования публичного права и демократии и либеральные скептики не правы, говоря, что у каждого истина своя, ведь если у каждого истина будет своя, то у нас начнется пост-правда и отсутствие вообще уважения к фактам.

– Для установления истины нужны процедуры: судебные процедуры, процедуры научного эксперимента и апробации результатов.

Источником истины в том числе является авторитеты, а не только опыт. Ведь если в обществе будет кризис авторитетов, то в нем будет и кризис истины, даже если в этом обществе будут правильные научные установки, работающие процедуры суда, все равно истина по вопросам по которым мы сами не компетентны исходит от авторитетов.

– Истина недостаточна для нас, если это просто абстрактные уравнения, ведь самые важные истины для нас это те истины, которые входят в наш практический опыт, которые что-то говорят нашему существованию, нашим жизненным целям.

– Ложь разделяемая многими становится социальной самосбывающемся истиной в представлениях её разделяющих, становясь эдакой истиной-представлением, истиной-фантазией, или как можно еще сказать, истиной второго плана.

Эти размышления, конечно могут ввести нас с некий субъективизм, т.е. из всего этого следует, что истину все-таки задает субъект (в более масштабном смысле), коллективный субъект, субъект как отдельная культура, как все человечество, объект как некая чистая функция Я в каждом из нас (трансцендентальный субъект). Этот субъект утверждает истину, так многие философы и думали, но и здесь есть проблема. Поскольку если субъект утверждает всю истину, то единственной настоящей фундаментальной истиной является сам субъект, т.е. подобная доктрина рискует ввести нас в солипсизм, убеждение, что есть только я, только наш полагающий акт, а больше ничего самостоятельного нет, либо есть, но только в зависимости от нас. В общем-то это единственный разумный вывод из нашей познавательной практики в целом, однако если мы этим ограничимся, то у нас явно возникнут проблемы граничащие с некоторым безумием, связанный с переоценкой нас самих.

Глава 1. Истина в античности и средневековье.

Философия зарождается в др. Греции в 5-6 вв. д.н.э., когда Парменид заявляет о том, что истинное познание возможно только при помощи ума, т.е. истина имеет особый интеллектуальный характер и ум выводит на нас не некое абсолютное бытие, которое существует само в себе.Парменид утверждает, что все, что движется, все что меняется, что может быть рассмотрено и так и эдак, к истине отношение не имеет. Интересно, что наводит его на такое размышление греческая богиня Дика (справедливость = правда) и только потом она его подводит к правде в другом смысле: греческое слово Алетейя, т.е. истина в познавательном смысле и эти две истины тесно связаны.

Девы направили путь моих лошадей с колесницей.

И благосклонно Богиня меня приняла, и рукою

Правую руку взяла, и вещала ко мне, и сказала:

«Юноша, спутник бессмертных возниц, под чьею охраной

Лошади эти тебя домчали до наших чертогов,

Радуйся! ибо не злая судьбина тебе указала

Странствовать этим путем, столь дальним от троп человечьих,

А указали Правда и Суд. Познай же как должно

И кругловидную Истину с сердцем незыбким, и вместе —

Мнения смертного люда, которым нет истинной веры;

Нужно, однако, и то изучить, как мнимости эти,

Все проникая насквозь, убедительны виделись людям.

Здесь мы видим, что по Пармениду, хотя мнение людей не истины, их тоже следует изучить.

Платон, главный ученик Парменида, для которого истины тоже являются интеллектуальные и доступные чувству, интуитивно схватываемые нами идеи или формы, в противовес мнению. Только вопреки Пармениду, Платон считает эти формы не замкнутыми на себя полностью сущностями, а умопостигаемыми качествами, которые подсоединяются к предметам т.е. идея это либо качество, либо связка предмет-качество. Окружающий нас мир соответствует сложным образом системе вечных бестелесных форм, они же качества. “Человек, – говорит Платон, – стремится к истине, как бы припоминая её из прошлого своей души (интуиция). Истины всплывают, шевелятся в душе подобно сновидениям, а предметы лишь наводят нас на воспоминания об этих идея.”

Аристотель, ученик Платона по поводу истины меняет перспективу и больше интересуется субъективными аспектами истины. Да, формы Платона важны, но истина это больше характеристика нашего с вами суждения о ней. Суждение построено как связка подлежащего-сказуемого, (которое он и ввел), которая должна соответствовать некоторой связи вещей или предмета и его качества.

У Аристотеля есть и другой уровень рассмотрения истины: в более точном смысле слова это не только эмпирически верное соединение вещи с качеством, но и то соединение, которое выражает сущность этой вещи, т.е. качества принципиальные, соединение с которыми определяет вещь, проясняет её.

Аристотель также ввел понятие силлогизмов, сочетаний суждений и умозаключений.

Стало возможным довольно много истин вывести из того, что мы уже знаем, даже не обращаясь к опыту, как в классическом силлогизме Аристотеля: “Все люди смертны, Аристотель человек, следовательно, Аристотель смертен”, или как в геометрии Евклида, т.к. это во многом система суждений, где одна теорема опирается на другую и так далее.

Действительно, истина для нас, обычно это целая система суждений, теорий и, возможно, опытов. Так и работает познание: мы получаем новые факты, опыты, чтобы развивать и расширять наше определение.

Аристотель также упоминает, что мы может идти от опыта и прийти к какому-либо теоретическому предположению, этот метод называется индукция, но по Аристотелю это не совсем легитимный метод, он может иметь только подчиненную роль в логике, потому что он (опыт) не может быть по-настоящему достоверный.

Следующее определение истины у Аристотеля, которое окончательно формируется только у Фомы Аквинского (13 век) звучит так: истина – это соответствие ума и вещи (действительности). Это так называемая корреспондентная теория истины. Допустим у нас есть какая-то мысль, мы её обрекли в форму суждения, а дальше мы идем и смотрим реальное положение дел, соответствует оно или нет на деле (на опыте). Если соответствует, то перед нами истина, если нет, то, вероятно, перед нами ложь.

Правда сам Аквинский замечал, что соответствие может быть не только уму человеческому, то и уму божественному, некому всеобъемлющему разуму, который все разумно устраивает. (Этот смысл также явно заложен Аквинским в это определение истины).

Есть так же в этом определении истины-соответствия и ряд проблем.

Во-первых, это определение предполагает, что сами по себе вещи уже структурированы как-то разумно=истинно и это очень похоже на правду, и мы, действительно, постоянно удивляемся тому как разумно все устроено, но нет ли в этом восприятии разумности некой антропоморфной шаблонности общечеловеческого характера? Если мы, как современная наука, видим сущее, как систему уравнений, то кто сказал, что реальность и есть эти уравнения, система уравнений или уравнения действительно могут описать полную истину?
Так же не очень ясно что же это за адекватность и соответствие формуле истины. Мы предполагаем это соответствие, но мы не очень знаем что это такое: отражение, или мы каким-то образом настраиваемся на вещи, моделируя свой ум, чтобы соответстветствовать вещам. (Теория эволюции знания)
Если ум соответствует вещам, реальности, если реальность сама умна, значит вещь, каким-то образом тоже может соответствовать уму. Нет ли тут движения со стороны самой вещи.
Описывает ли ум все вещи подряд (ведь это была бы какая-то мыслительная каша из всего что мы видим) или ум их как-то выбирает, эти вещи в какие-то моменты их бытия, абстрагируясь от мелких деталей? Любая наука так делает.
Есть и контрпример истины как соответствия, когда истина ничему не соответствует, но сама создает себя создает. Например если тебя нарекли капитаном, то никакого соответствия тут не нужно, а речь нарекающего само становится истиной. Такой тип фраз был описан в 20 в. философом Джон Остином, он называет перформатив. Такие акты наречения мы производим или на нас производят постоянно.

Не то, чтоб корреспондентная теория истины, как соответствия неверна, но она явно недостаточна.

У Фомы была так же и другая теория, которая как бы дополняла первую. В этой теории истина является не просто качеством суждения, но качеством самих вещей (бытия вещей). По научному, истина, это предикат любого сущего. У Фомы Аквинского и других схоластов ср. веков истина – это трансцендентальная характеристика бытия. Т.е. все сущее по определению истина, в этом смысле истина – это трансцендентальная характеристика сущего, такая же как единство или любовь. Но есть же и ложь, возразите вы, мы ведь истину хотим узнать именно для того, чтобы отличить ее от лжи, как можно сказать что все бытие истина. Правильно, потому если мы встречаем ложь, то это не полное, иное бытие, или недостаток нашего опыта в отношении бытия, это приводит нас к тому, что появляется ложь, а ложь это недостаток истины, у лжи нет собственного существования, основания, ложь вторична по отношению к истине.

Это предполагает, что существует много степеней истины и что она каким-то образом развивается в нас. В этом смысле истина – цель, оптимальное и конечное развитие вещи, именно на этом уровне, достигнув единства истины и добра возможно сущее как таковое. Идеал для вещи, когда она единая, истинная и добрая. Это значит, что надо стремиться описывать вещи как они есть, а не как мы ошибочно думаем о них, т.е. вещи сами по себе являются образцом и стремятся к истине, имеют так называемую силу самопроявления. Манифестация-обнаружение. Т.е. не мы произвольно выбираем предметы для познания, а сама реальность нам их предоставляет, она обращает на себя наше внимание. И это происходит не только от объекта, но и от субъекта. Истина это качество и сила вещей, которые стремятся к своему самораскрытию через нас. Это очень важный момент, который описывает в средневековом духе фундаментальную необходимость для любой науки важность описывать не только свою теорию, но и то почему мы обратили на эти вещи свое внимание и какова структура вопросов, которые предшествуют нашим ответам и исходят от самой действительности, а не от нас. Мы можем задавать вопросы, но первичные вопросы исходят от самой действительности.

Еще один характерный момент схоластики заключается в том, что схоласты выделяли несколько источников истины:

– Опыт. Но он дает нам узнать очень ограниченный круг феноменов и одного опыта явно недостаточно.

– Авторитет. 80-90% всего, что мы знаем, мы знаем от авторитетов, соответственно без авторитетов мы не будет знать практически ничего, поскольку наш опыт ограничен и нужно доверять свидетелям и судам, если мы хотим, чтобы у нас в обществе была всеми разделяемая истина.

– Откровение. Само по себе источник истины.

– Логическая формула. Очень многие знания самоочевидны и следуют по определению. Самые простые вопросы, как и довольно сложные, мы можем выводить без всякой отсылки к опыту, а как говорят философы, априори.

Конечно эти источники истины могут противоречить друг другу, например в средние века была популярна арабская, так называемая аверроистская теория двойной истины, учение о философском и религиозном знании как двух аспектах истины или же двух самостоятельных истинах. Учение получило развитие в трудах аверроистов, представителей Шартрской школы, а также в учениях Фомы Аквинского, Уильяма Оккама и еврейского философа Исаака Альбалага. Якобы истина природы может быть рассмотрена автономно от общих представлений о мире, которые носят религиозный характер. Т.е. отдельно религия, а отдельно научное изучение. Коперник, например говорил, что его представления о солнечной системе, это некое гипотетическое научное знание, оно не затрагивает абсолютную истину-откровение, которое есть само по себе. Но в целом философы отвергали эту двойственность и считали, что земной мир подчинен данному Богом закону.

Глава 2. Истина в Новое Время.

Как мы знаем, наука и рациональность возникают возникают в Новое время и рождаются они в период ренессанса в 15-16в. В это время вопрос об истине действительно становится центральным. Это происходит под действием античного скептицизма, во-вторых, под влиянием учения Платона, который тоже может пониматься скептически. В третьих, под влиянием географических открытий и понимания многообразия истин, соответственно развивалось любопытство людей, которое перестало считаться грехом. Параллельно и в силу этих тенденций развивалась и опытная наука в рамках изучения природы, вначале зачастую в рамках каких-то алхимически-мистических учений, но не только и лишь в самом начале. Постепенно наука переосмысляется. Теперь опытное знание начинает сочетается с доопытным, априорным, математическим или философским знанием. Опираясь на классических платонизм, творцы новой науки решили, что мир устроен математически, но добавили, что мы можем это доказать и показать на опыте. Научное познание строится на скептицизме и на его преодолении. Скептицизм – обязательный фон познания, он очень критичен, т.е. любая истина должна быть строго доказана. А традиционный авторитет, перестает играть ключевую роль. Там где средневековые философы подтверждали свои мысли цитатами из классиков, в Новое время так делать перестают. Наука получает доказательство истинности через эксперимент, это нововременной феномен. Эксперимент это управляемый опыт, который помещает предметы в специальную ситуацию, где они обнаруживают свои сущностные качества и качества сил, которые на них действует. Речь не идет лишь о созерцательном опыте, о наблюдении вещей “как они есть”, а вещи активно толкают в некую искусственную ловушку, где они начинают говорить как бы на языке математики. Факты и истины в Новое время начинают становиться результатами специальных процедур, например в 17 веке один из основателей научного мышления Роберт Бойль проводил свои эксперименты публично, при множестве свидетелей, делая из этого настоящее шоу, (сегодня используется система анонимного рецензирования). Факты человеческого общества, которые сегодня становятся камнями преткновения в СМИ, вызывают подозрения, превращаясь в постправду и становятся результатом множественности мнений, должны, по-идеи устанавливаться в судебном состязании, суд в свою очередь прибегает к научной экспертизе, а наука использует похожие на суд средства. Это хорошо, но есть опасность, что наш факт окажется на самом деле социальном артефактом, продуктом условности в судебной процедуре. Процедуры важны, но они оставляют какой-то люфт для сомнения в научной системе.

Итак, новый научный взгляд имеет очень абстрактный, математизированный и логически последовательный характер. Далее, ученые и философы, Нового времени по-разному трактовали истину, был дебат между т.н. эмпиризмом, сторонниками опытной истины и рационализмом, сторонниками истины прежде всего дедуктивной. Но, это все же относительные разногласия, в рамках единого проекта науки, как изучения природы.

Наиболее интересное обоснование науки знаменитым французским философом и ученым Рене Декартом, который сначала проводит скептическое допущение и говорит что может быть вообще ничего не существует, может быть все – галлюцинация, наваждение, гипноз или, как бы мы сейчас сказали, матрица. Но хоть в чем-то же мы может быть уверены, а именно в том, что мы в данный момент думаем о мире, мы сомневаемся, но это мы и мы думаем об этом. Акт Я, ego cogito, это непосредственно достоверность, в этом мы нашли абсолютную истину скептического толка. Мы подвесили наши суждения о том, верно ли наше видение реальности или нет, но сам факт, что мы это воспринимаем – правда. Однако, Декарт на этом не останавливается и говорит, что в нашей душе помимо осознания нашего я есть еще различные идеи, как идея Бога, которая по определению истина. Декарт здесь отсылает к онтологическому доказательству бытия Бога Ансельма Кентерберийского, где предполагается, что поскольку Бог един и совершенен, поэтому существует. Существование – трансцендентальное качество Бога. “Бог мыслим, следовательно Он существует.” – говорит Декарт, “следовательно идея Бога верна. А поскольку Бог есть, то Он добр, если добр, то Он так же и истинен. (Примерный перевод). Существование, доброта и истинность Бога – трансцендентальные качества, но не сущих вещей, а Бога, но логика та же. Итак, раз есть Бог, то Он по-определению добр, истинен, следовательно не мог наслать на нас гипноз, а является достоверным авторитетом (истина как авторитет), который нам удостоверяет всю остальную действительность. Скептическое обоснование превращается в догматическое, абсолютно достоверное, на которое мы можем строить нашу истину, как последовательность наших проверенных идей, видя науку как систему идей, которые также должны проверяться на опыте. Декарт добавляет, что не любой опыт формирует истину, а только научный. Если мы просто ходим вокруг с любопытством, то это не истина и не наука, наука – методический опыт. Декарт пишет рассуждения о методе, где метод основан на наших достоверных идея – путь, которым мы может ориентироваться в мире и о мире узнавать, иначе вокруг нас хаос, порожденный нашем же несовершенством в восприятии и анализа. Эта радикально рационалистическая модель истины, но не все теоретики науки 17 в. были настроены столько же субъективистски, в Англии пытались вывести истину более реалистически из опыта: у крупнейшего представителя этой традиции Джона Локка ценой опоры на опыт (эмпиризма) становилось представление об окружающей нас реальности, как о уже высокорациональной и структурированной. Это эмпиризм, но рациональность переносится в сами вещи. Локк к отличии от Декарта, больше склонного видеть хаос, имеет более благостный взгляд, считая что все совершено, надо только немного набраться опыта, чтобы это понять.

Близкий к Локку эмпирист Ньютон, считал что само время и пространство, на которой построена его теория всемирного тяготения, как основа математического познания действительности – суть прямые атрибуты Бога. Не мы вносим время и пространство в познание, переживая его, а Бог, более того, это и есть Бог, время и пространство есть одни из Его ипостасей.

Эта теория нужна Ньютону, чтобы утверждать зависимость науки от опыта. Если мы познаем опытом, то то, что мы познаем должно быть божественным.

Иммануил Кант, в следующем столетии, возвращается к Декарту и его скептическому пониманию науки, поскольку говорит, что мы накладываем свои доопытные логические представления на реальность о которой трудно что-то сказать. Реальность, как он выражается, это вещи сами по себе, они от нас отделены, находясь где-то в тени, они образуют некую матрицу, на которую мы накладываем логическую систему науки. Причем эта система каким-то образом соответствует вещам, но в целом истина производится путем полагания, т.е. истина это то, что мы полагаем о вещах, а если бы мы не использовали этих логических форм, то мы бы имели дело с хаосом или скорее с чем-то таким, что вообще не человекоразмерно. Если мы полагаем, – вторит Кант, – что вещи сами по себе действительно состоят из частиц, уравнений, имеют структуры и решетки, то это наивно и мы ничего о вещах самих по себе в действительности сказать не можем. Этот Кантовский мета-скептицизм породил в 19 в. наиболее интересную теорию истины Фридриха Ницше, так же очень скептическую.

Ницше в одном из своих ранних работ называет истину “мобильной армией метафор, анемий и антропоморфизма”. Т.е. непрозрачным отражением реальности, риторическим красивым конструктом. Т.е. язык конструирует истину и конструирует ее не по логическим, а скорее по риторическим стандартам. Позднее Ницше добавляет, что истина – наиболее удобная для жизни форма иллюзии. На основе этих скептических соображений Ницше повторяет вопрос об истине и заостряет его, говоря: “зачем же этим философам непременно нужна именно истина?” Т.е. откуда вообще воля к истине? Этот вопрос мало кто задавал, поскольку всегда считалось, что истина – что-то хорошее, а Ницше выражает скепсис даже по этому поводу. Ницше практически демонстрирует насколько человеку необходима некая форма иллюзии и фантазии. Они вовлекают нас, оплетают жизненными интересами, которых бы мы не имели, если бы, скажем, верили бы только лишь в физическую картину мира. Какие бы мы имели желания, переживания и устремления, не будь у нас таких фантазий? Соответственно, как говорит Ницше, ум нужен человеку не чтобы соответствовать реальности, а чтобы притворяться. Правда “притворяться” тоже в каком-то смысле значит соответствовать, поэтому может быть это Ницше не так далеко ушел от корреспондентной теории, но он ее понимает конечно совершенно по-другому. Впрочем, не так все просто и Ницше иногда намекает, что есть и какая-то настоящая истина, например он говорит: “искусство нам надо, чтобы не умереть от истины”. Похоже, что тут он понимает истину как нечто платоновское высшее и непостижимое и в тоже время очень страшное. Истина, как холодная недоступность для нас форма высших ценностей и предметов и за этим катастрофизмом стоит определеннное разочарование. Скептицизм дуалистичен: с одной стороны есть отчаяние, оттого что ее либо не познать, либо она хаос, а с другой стороны: если мы в таком отчаянии, то, вероятно, у нас есть некий стандарт великой, мощной и приносящей нам уверенность истины, но проблема в том, что этот стандарт нам недоступен, он выпал из нашей жизни или нашей памяти.

У Ницше есть и более необычная концепция истины, которую еще называют Вечным возвращением. Ницше полагал, что по чисто логическим причинам, все атомы рано или поздно встают в те же самые комбинации. Вечное возвращение дает нам истину вот этого данного сочетания предметов, без всяких интерпретаций, понятий и т.д. Вещи как они есть вернутся будут вечно возвращаться как они есть в своей фактичности. Это тоже определенная форма истинности, как говорил Ницше. В своей короткой зарисовке “Как истины мир стал басней” Ницше описывает кризис и падение старой платоновской теории истины, как интуитивной самоочевидности, он видит что платоновская интуиция превращается постепенно в науке в запредельный и пустой мир идей, который как будто с другой стороны нашего мира, отдельно от него. И когда так происходит в классической науке, то наступает кризис и этот мир идей уничтожается в форме идей тотальной опоры только на опыт. “Мы упразднили истинный мир, какой же мир остался, быть может кажущийся? Но нет, вместе с истинным миром мы упразднили так же и мир кажущийся”. Нельзя отбросить истину и оставить только иллюзию, иллюзия тоже тогда исчезает. Ницше намекает, что мы должны подвесить само различие истины и иллюзии, что правда где-то между, что правда это ни истина и не иллюзия. Идея Вечного возвращения – сочетание образов, которое остается на века, тоже вбивает иллюзию в форму истины.

Нам нужно осознать свое единство, чтобы вдохновиться и эволюционировать духом. Или эволюционировать духом, чтобы осознать свое единство и совершить тем самым шаг в развитии человечества. Мы были несознающими, мы стали осознающими и теперь нам надо выйти за пределы осознания себя как находящихся в данное конкретное время и виде конкретной личности. Наша конкретная личность и время отведенное нам – зона наших возможностей и зона нашей ответственности.

Глава 3. Истина в 20 веке.

Следующая большая концепция истины которые мы имеем в 20 веке это феноменология, которую ввел немецкий философ Гуссерль. Феноменология, если очень огрубить, это попытка отбросить вопрос о существовании или несуществовании вещей и событий и сначала проанализировать наши ожидания или представление об этих вещах или событиях, попытка проанализировать их не как субъективные, а как объективную форму объективной реальности. Здесь делается скептически ход и Гусель прямо отсылает нас к скептикам и говорит, что нам надо проделать процедуру эпохэ и отказаться от вопроса соответствует ли описание какой-либо мифической или внешней реальности, а надо сначала проанализировать сами наши впечатления. Если мы добиваемся их четкого и целостного прояснения, то перед нами истина, причем эта истина носит логический характер, так как мы еще не проверяли соответствует ли она внешним вещам. Мы приходим к вещам не только с кантовскими категориями и формами восприятия, которые доопытные и априорные, а с конкретными образами и продуктами нашей фантазии, при помощи которых мы узнаем и описываем дальше предметы. Т.е., например, чувство приподнятости и дезориентации, которые мы испытываем при виде голубого неба, это не наши субъективные эмоции, а то, что такое небо, и то, что входит в определение неба с точки зрения нашего жизненного опыта, а не с точки зрения физики, где небо как бы редуцирует (нет никого неба, а есть атмосфера, стратосфера и у них нет качества небесности). Атмосфера и стратосфера, это не небо, а небо – то, что дает нам настроение приподнятости и дезориентации. и наоборот: чувство уверенности и опоры, которые мы испытываем при слове земля входят в понятие земли. Гусель немного провоцируя, пишет что с феноменологической стороны земля не движется. Гуссерль предлагает и применяет этот метод потому как он неудовлетворен платонизирующим размахом современных ему естественных наук. Науки подменили наш жизненный мир безвоздушным пространством уравнений и микроскопических частиц, а все реальные жизненные переживания эвакуировали в психологию, и модель абстрактной истины в математическом ее понимании, вырабатываемое в экспериментальных и искусственных условиях заходит в тупик, т.к. эта истина стала противопоставлена опыту с которого она вроде бы начиналась.

Но наука тем не менее антропоморфна, человекоразмерна, она пользуется понятиями, взятыми из жизненного опыта, она отсылает (замыкается) на жизненный опыт. И эвакуация этих жизненных феноменальных данных из науки является просто жульничеством. Истина не может быть оторвана от практики, нам надо переоценить наш повседневный мир, как истинный, содержащий смыслы, которые нам ложно кажутся лишь субъективными впечатлениями, ведь на самом деле они объективны. Надо сказать что понятие истины у Гуссерля не до конца ясно. Гуссерль колеблется между в своем определении истины: между чистым идеализмом в его ранних работах, где истина это идеальные объекты на которые направлены наши душевные акты и интуитивизмом, идеей о том, что истина есть реализация, наполнение феномена. Полное раскрытие феномена при встрече с каким-либо идеальным объектом на который он направлен. Например, истинное восприятие стола, это то восприятие, где наша уже имеющаяся идея стола встречается с самой вещью и наполняется тем самым всем богатством ощущений, всевозможными точками зрения на него, его осязанием, это и будет, по Гуссерлю, истина стола. Но этой истине, кажется, кое-чего не хватает, а именно – момента реальности и настоящего момента.

Проблема истины и реальности оставалась в философии и ее попытался решить ученик Гуссерля Мартин Хайдеггер. Хоть в его философии не все можно принять, но его теория истины, это то, что в его философии есть самое важное и он действительно внес большой вклад в понимание истины вне зависимости от его других достижений. Хайдеггер предлагает пересмотреть уже известную нам корреспондентную теорию истины как соответствия, потому что, как он говорит, эта теория не учитывает истинности самих предметов, точнее истин-событий в которых вещь открывает себя и встречаясь со своей сущностью. Нам знакома эта логика из схоластики (манифестативная сила), но Хайдеггер ссылается здесь не на схоластику, а на древнюю Грецию, где истина A’lethea, означает дословно “не скрытое”.

Для Хайдеггера важно, что истина это событие обнаружения и если есть обнаружение, то есть и некое сокрытие, которое так же значимо. Истина по Хайдеггеру это не тривиальная констатация каки-то не интересных обстоятельств. Подобные исследования существуют и они увеличивают нашу уверенность, но они сами по себе, они не приводят нас к открытию, т.к. исследователь дает ответы не задавая вопрос, а истина прежде всего вопрос, а не ответ. Сам вопрос уже имеет отсылку к тому каков мог бы быть ответ. Разрешение трудных задач, как показали психологи, это всегда поиск вопросов. Формула истины, да, двойственна (субъект и предикат), но за субъектом и предикатом стоит структура акта секрета и его раскрытия. Глагол “есть”, стоящий между событием и предикатом, как раз и есть событие обнаружения. Иногда мы проводим обнаружение самостоятельно, это эксперимент, но, чтобы существовала наука должны существовать вопросы которые исходят от самих вещей. Так мы можем уйти от чисто познавательной ориентации философии, от понимания философии, как рассматривании мира каким-то субъектом, по-научному, отходим от эпистемологического понимания истины, потому что, если истина, это раскрытие вещей, то ведь и мы сами вещи и, следовательно, вопрос стоит о нас не только как о познающих, но и как о скрывающихся. Скрывая истину, мы не только обнаруживаем предметы, но и обнаруживаем себя. Сам Хайдеггер иллюстрирует этот тезис классической трагедией Софокла об Эдипе. Эдип был царем Фив, осознав, что он совершил преступление из-за которого Фивы страдают. Эдип, по Хайдеггеру сначала претендует на мудрость, ясновидение и всеведение, потом, когда он узнает истину о себе самом он выкалывает себе глаза и выставляет себя на показ публике:

“Шаг за шагом вынужден он ставить при этом самого себя в не-сокрытость (Alethea), которую в конце концов может принять, лишь выкалывая себе глаза, т. е. вообще выводя себя из всякого света, устанавливая вокруг себя беспросветную ночь… И только тогда, уже ослепленный он велит распахнуть все двери, чтобы пристать народу таким, каков он есть. ”

Познание и действительность переживается Эдипом как саморазоблачение. Такая сильная обратимость включается в понятие истины, если мы истину понимаем полно, как самообнаружение.

Ученица Хайдеггера Ханна Арендт, занимающаяся в основном социально-политической философией применила концепцию истины Хайдеггера к политике. Человеческое общество, говорит она, строится не только и не столько на рациональном знании, но и на взаимном самораскрытие людей в публичном пространстве путем политического действия. Причем не так важно что они говорят или делают, важно чтобы они раскрывались. Люди в политике, как и вещи в науке должны себя обнаруживать и это другая сторона рациональности, так характерная для нашего общества.

Дальше, в немецкой и французской философии 20 века по-разному развивалась теория истины. Не просто как событие и как обнаружение у Хайдеггера, но и как истина и событие как сочетание. Очень многие авторы писали, что истина заключена не в объектах, как самих в себе и не в вещах, и не в субъектах, а в том, что сводит их вместе, которое далее уже может служить для дальнейшей интерпретации тех или иных фактов.

Немецкий философ Вальтер Беньямин призывал понимать истинную идею не как у Платона, как модель и прообраз, но как то, что он называл созвездием. Определенным образом сложившиеся и подходящие друг-другу разнородные предметы складываются в созвездие и становится истиной.

Позднее французский философ Жиль Делёз видел истину как относительно случайное сочетание объектов, но оно у него образовывало не столько созвездие, сколько работающую машину неких многообразных переходов и взаимоотношений. Например, такой машиной, он говорит, является любовное желание, которое начинается со случайной встречи, но подпитывается потом тем, что два человека входят в резонанс, у них возникает колебание и притяжение и пока такое сочетание работает, работает машина любви.

Другой французский философ Ален Бадью, наш современник, понимает истину тоже как событие и событие у него является, как и у Хайдеггера, событием, обнаружения скрытого, но в отличии от Хайдеггера, событие само по себе не существует. Истина это то, что субъект должен как бы религиозно с постоянным усилием поддерживать. Субъект, как говорит Бадью хранит верность истине и только при условии этой верности эта истина существует. Т.е. истина не вполне объективна, не вполне субъективна, а существует на стыке. Если что-то нам действительно открылось, какая-то, мы считаем истина, то дальше мы должны всю жизнь нести верность этой истине, этому событию, как бы продолжая его, т.к. без нас этого события как бы и не было. Это парадоксально, но интересно, особенно в свете психо ориентированной концепции.

У всех этих авторов 20 века и по настоящее время продолжается взаимопересечение истины и иллюзии. Иллюзия становится неразличима с истиной или даже функцией истины. Истина через иллюзию в том числе и работает.

Еще один французский мыслитель и психоаналитик Жак Лакан предложил понятие полной речи как истины. Полная речь – не протокольные предложения, которые что-то описывают, а некое яркое формульное высказывание. Например, если идет сеанс психоанализа, то клиент вдруг может высказать что-то неожиданное, ему может прийти в голову казалось бы тривиальная или даже несвязанная с его неврозом мысль или какое-то воспоминание и тут происходит момент истины. (Аналитик обычно в это время прерывает сеанс). Истина выражается у Лакана в такой полной формульной речи внезапно и в данной ситуации, которая срабатывает. Приходит осознание и мы что-то очень важное понимаем о действительности. В другой момент, если мы просто напишем эту фразу на бумаге она так не сработает. Т.е. Настоящая истина по Лакану является также и действием и поэтому Лакан довольно жестко противопоставляет знание и истину. Знание это то, что мы пассивно или экспериментально устанавливаем о какой-то внешней действительности, а истина, это что-то, что мы понимаем о себе.

Итак, что же нам делать с необходимостью истины в эпоху, когда она вроде бы у каждого своя? Что происходит с фактами? Большая часть фактов становится жертвой скептицизма и относительности интерпретаций. Если очень захотеть, то любую очевидность можно переинтерпритировать. Т.е. факты может быть мы и признаем, но они интерпретируются до неузнаваемости. Более того, сегодня распространен скептицизм и даже нигилизм в отношении к истине исходит из того, что вообще любая истина относительна и многие это активно и цинично используют, выдавая любые версии, фейки и т.д. К сожалению, в нашей действительности это так. У многих людей, у которых благодаря этим версиям складывается и закрепляется какое-то представление, вырабатывается аллергия на истину, поэтому любая версия принимается ими как убедительная и как ни странно они в силу своего скептицизма становятся более доверчивыми. Это парадокс скептицизма. Если ты скептик, то предъяви нам высокий стандарт своей истинности, иначе единственной истинностью становится твой собственный субъективизм и произвол. Это какая-никакая истина конечно, но она может ввести человека в безумие солипсизма. На деле факты значимы, но для этого факт должен быть исключением. Истинный факт это исключение в теории, брешь в идеологической броне, свидетельства противоречий системы. И признание фактов требует некой доброй воли того, кто изучает действительность. Требует некой договоренностей, требует признание спорящей стороны.

Вообще, любая излишне простая теория, логичная картина действительности, всегда должна наводить нас на мысль, что перед нами фантазия или идеология. Где секрет и загадка? Где голос самой реальности, которая должна говорить сквозь наше суждение о ней? Истинное суждение о реальности всегда будет проблематично и противоречиво. Тем не менее, фантазии тоже важны и, как мы знаем, иногда они реализуются, буквально производя впечатление вторгнувшейся в реальность ирриальности, какого-то ужаса, или, наоборот, вторжение какой-то высшей реальности, как в случае красоты, любви или чувства единства.

Шире говоря: истина эта встреча обнаруживающая меня или предмет, а следовательно это встреча двух феноменов, каждая из которых проявляется в другом. В частности, они встречаются внутри суждения, где происходит встреча подлежащего со сказуемым, субъекта с предикатом. Субъект встречается с иным объектом, иной ситуацией или феноменом, который он осознает, как значимый для себя и в этой ситуации субъект раскрывается. Конечно, здесь есть элемент случайности, произвольности с нашей стороны и случайности со стороны природы, но во встречах каждый осознает другого как именно того, кто нужен, т.е. возникает сущностная связь. Суждение не просто фотографирует вещи, но выражает сущность, выбирая к нему наиболее значимые предикаты и затем рассматривает как этот предикат выражается в самом субъекте. Без такой двусторонней встречи, в которой происходит самоузнавание, нет истины, а то что мы называем истиной, беря на веру авторитеты массовой информации или науки, теряет почву и в отсутствии истины как встречи, нет для нас того смысла, который, вероятно, для иного субъекта был бы, если бы эта встреча для него состоялась. Поэтому истина для любого из нас это, прежде всего, задача для каждого из нас.